Плен невозможно забыть

Ранним августовским утром Иван Ефимович Телятников у ворот своего дома в селе Тара пристраивал к телеге-четырёхдрожке тяжи на оглобли. В это засушливое лето почему-то тяжи ослабли, а гужи слабо стягивались клещами хомута. Я, проходя мимо, поздоровался и поинтересовался:
- Как дела?
Иван Ефимович (Теляш - так его звали в селе), выйдя на пенсию с рудника, купил себе в хозяйство кобылу Машку и, на мой взгляд, был этим очень доволен.
- Теперь могу дровишки, сено подвезти, огород вспахать, до сенокоса с инвентарём доехать. Поговорить с ней, поласкать. Дружелюбное животное для души –
просто необходимость после страданий, перенесённых в жизни, - говорил он.
На мой вопрос по поводу заготовки сена ответил:
- Лето засушливое, на поляне в Яшином ключе, где я убираю покос, трава выросла местами, сена получится мало. А я ведь Машку купил, придётся где-то искать траву, покосить надо.
- Так чего искать-то? Вот, в Кургашле, за Лиственной. Я в этом году косить не буду, а там трава всегда хорошая, родник рядом.
- Но я ведь того места не знаю, и помощники уехали уже, а одному там делать нечего.
- Ну, давай я с тобой поеду, помогу тебе. Ты же мне помогаешь: и сено подвозишь, и брёвна. Какой разговор?! Запрягай Машку! А я сейчас за своей косой девяткой схожу, сумочку с обедом возьму и - на кургашлинскую поляну. Уж очень там косить хорошо, трава мягкая, воздух горный, чистый. Порой косишь без перекура и не устаёшь.

Дорога на поляну у реки Кургашля – это подъём, подъём и ещё раз подъём, поэтому мы шагали молча за телегой, которую старательно тянула Машка. Добрались до поляны, и тут из-за кустов вылетел выводок глухарей. Птицы расселись на ближнем осиннике. Подъехав к месту стоянки, мы расположились у огромной сосны, растущей посередине поляны. Распрягли Машку, положили ей сочной травы и стали косить.
Да, косить тут одно удовольствие. Незаметно в рядах оказалось примерно около трёх возов. Скошенная поляна радовала глаз. Пора и чай попить. С покосным чайником пошли к роднику за водой. Этот уникальный источник с чистейшей ледяной водой вытекал прямо из земли, рядом не было никаких камней.
Мы быстро развели костёр возле сломанной бурей и обглоданной зайцами осины. И вот уже кипит, бурлит вода в чайнике. Заварка – лесные травы: душица, зверобой, листья малины. Разложились у телеги, как в ресторане. У Телятниковых семья хлебосольная, да и мне тёща собрала сумочку не худо, даже бутылочку своей самогоночки с калганом (корень лапчатки прямостоячей- примечание автора) поставила, сказала, что по рюмочке с устатку помогает. Смотрю на Ефимыча, тот доволен: в глазах добрые искорки. Поели, приняли понемногу, чаем утоляем жажду, наслаждаясь вкусом и ароматом напитка.
Вдруг из-за горизонта, со стороны горы Шатак на низкой высоте с оглушающим рёвом показался самолёт-бомбардировщик. Он пролетел прямо над нами. Я с интересом посмотрел в небо и подумал: «Почему так низко? Ведь самолёт-то военный?»
Бомбардировщик скрылся за лесом. Стало тихо, а Ефимыч начал быстро собирать наш стол. Он был очень испуган.
- Что случилось? - спросил я.
Он молчал, но я чувствовал, что это серьёзно.
- Дядя Вань, да что с тобой? - не унимался я.
Он продолжал молча всё собирать и складывать. Потом и сам резко сел в телегу и произнёс:
- Тогда там самолёты налетели и давай бомбить, расстреливать всю колонну. С ужасающим рёвом пролетали над дорогой... В живых нас осталось не много. Потом немцы пошли цепью. Мы бросились бежать. Помню только сильный удар через всё тело сзади. А дальше - плен. Куда-то везли, потом в колонне солдат и гражданских (женщин, стариков, детей) гнали по краю обрыва. Резко застрекотали пулемёты, пули косили многотысячную колонну пленных, люди падали с обрыва в овраг, обливаясь кровью.
Помню, что я упал вместе с крупным мужиком, который обхватил меня. Наверное, он и защитил меня своим телом от пуль… – вспоминал Телятников.
В марте 1941-го Иван Ефимович был призван в армию, в начале войны служил в отдельном батальоне аэродромного обслуживания. Что с ним случилось в первые месяцы военных действий, подробно никто не знал. Да и прошло с тех пор уже почти сорок лет… Только сейчас стало отчётливо видно, что былое вновь напомнило Ефимычу о себе.
- Очнулся я в темноте. Лицо, руки, одежда – всё было склеено подсыхающей человеческой кровью. Трупный смог, кишащие насекомые… Какой-то неестественный свет тускло освещал этот овраг с целой горой трупов, - продолжал Ефимыч. - Я не знаю, до сих пор не осознал, неужели там был я? Неужели так может быть? То ли страх, то ли ужас от произошедшего подхватил меня, и я побежал, куда - не важно, только подальше от того места.
Не помню, как я оказался на свекольном поле. Меня обнаружила женщина, привела в сознание, а потом проводила в какую-то развалившуюся мазанку, приказала не высовываться, так как в селе немцы. На утро следующего дня послышался шорох: женщина принесла узелок варёной картошки и берестяной бурак с водой. И ещё раз приказала: «Сиди тихо». От меня и моей одежды, если её можно было так назвать, несло трупным духом. Я до сих пор помню этот жуткий запах. Только вода стала приводить меня в чувство, что-нибудь съесть я не мог.
На следующую ночь женщина принесла ведро воды и ковш. Велела мне раздеться и стала поливать из ковша мне на голову. Я помылся. Затем достала из узелка рубашку-косоворотку и штаны, которые пришлось подвязать верёвкой. Главное, с меня смыли дух смерти. Я поменял грязную, пропитанную чужой кровью военную форму на чистую гражданскую одежду. Страх от увиденного в том овраге не давал мне заснуть, я не мог сосредоточиться, пугался каждого шороха и звука.
Но время шло, надо было как-то выбираться оттуда. Все дни я изучал расположение села, слушал, наблюдал за передвижениями немцев. За время, проведённое в том доме, я сильно похудел, да и рост у меня маленький. Уговорил женщину-хозяйку подобрать мне одежду по размеру и сказать соседям и старосте, что к ней должен прийти на помощь по хозяйству хлопчик, у которого никого родных в живых не осталось, а она приходится ему тётей.
Так я оказался в деревне. Все-
гда был при делах: работал на подворье, в огороде. Иногда прогуливался до леса. В разговоры с посторонними старался не вступать. Однажды, услышав в лесу перестрелку, спросил у хозяйки, не партизаны ли это? Она ответила утвердительно.
Но не суждено мне было попасть к партизанам. Вскоре рано утром полицейские и солдаты согнали всё население на площадь и объявили, что сегодня немцы предоставляют нам почётную возможность поехать в Германию, чтобы трудиться на благо этой великой страны. Желающих не оказалось. Тогда солдаты стали отбирать из толпы молодых, здоровых ребят и девушек. Над селом стоял жуткий гам из криков детей и плача взрослых.

И снова плен. И снова стук колёс вагонов. И вот она - Германия. Распределительный лагерь под открытым небом. По пути в Германию я узнал про Бабий Яр (овраг в столице Украины Киеве), где расстреливали советских солдат, попавших в плен, а потом и мирное население. Получается, что я сумел сбежать оттуда, - рассказал Иван Ефимович.
- В Бабьем Яре были уничтожены более 150 тысяч советских граждан. Я это читал в книге маршала Жукова. Во время службы в армии мне командир роты подарил первое издание воспоминаний маршала Советского Союза, - вставил я свои познания. – А дальше-то что? Рассказывай.
- Я попал из одного ада в другой, ещё более ужасный: на небольшом пятачке за колючей проволокой содержались тысячи пленных. Наша участь определялась директивой Геринга, которая хранилась в «Зелёной папке», утверждённой Гитлером. Содержание этой папки - инструкция для офицеров вермахта о массовом уничтожении населения оккупированных территорий Советского Союза. Чтобы кормить, поить пленных, не было никаких указаний. Нам бросали через проволоку сырую чечевицу, затаскивали на территорию дохлых лошадей, и голодная толпа тут же набрасывалась и моментально раздирала эту тухлятину. Люди умирали сотнями, трупы тут же прикапывали в землю, перемешанную с людскими испражнениями. Пленные были обречены.
Что характерно, среди охранников не было никого, кто проявил бы хоть малейшую жалость к узникам. Кто и как научил их ненавидеть людей другой национальности и вероисповедания? Кто сделал их нацистами и извергами? Они испытывали удовольствие, находясь у лагеря мученической смерти тысяч людей. Их не страшили скелеты трупов и ужасные запахи разложения человеческих тел. Они наслаждались этим нечеловеческим безумием…
Тяжелейшие испытания насилием выдерживали женщины. Чтобы рассказывать об этом, слов не подберёшь. Среди палачей были и русские, и украинцы, и литовцы, и эстонцы.
Иногда из лагеря отбирали небольшие группы пленных и куда-то увозили. В одну из таких групп попал и я. Привезли нас в закрытое помещение, где лежали шланги, из них лилась вода. Мы сделали по несколько глотков – вода чистая. Стали обмывать друг друга. Затем появились солдаты, приказали всем раздеться, облиться водой и идти к выходу, где нам выдали полосатую робу пленных.
Когда выходили из здания, меня вывел из строя немец средних лет в гражданской одежде, посадил в фургон, там были ещё две женщины, тоже пленные. Везли нас долго. Оказался я тогда в Австрии, в поместье отца того немца.

Австриец был заметно стар, но управлял своим хозяйством достаточно умело. Отдыхать мне практически не давал. В отношении еды и условий моего содержания всё было достойно и аккуратно, по-немецки. При такой загруженности время летело незаметно и быстро. Мои мысли возвращались только до концлагеря и того расстрела у оврага, а воспоминания, где и как я жил до войны, как будто напрочь были стёрты.
Однажды я заметил, что пожилой немец ведёт себя беспокойно. Я уже понимал немецкую речь и подслушал разговор: его соседка отобрала родившегося младенца у пленной работницы полячки и бросила в загон к свиньям. Животные разорвали младенца, а мать после этой расправы сошла с ума. Соседи-немцы осуждали нацистское поведение этой дамы. Правда, мне тогда не было понятно значение слова «нацизм», но то, что это человеконенавистничество, говорило само за себя.
Настало время, когда мой хозяин стал лучше ко мне относиться и сказал, что война скоро закончится, и я могу у него остаться, если захочу. Когда в марте 1945-го наши войска вошли в Австрию и подошли к Дунайскому каналу, там шли ожесточённые бои. Вскоре советские солдаты оказались на подворье моего немца. Хозяин встречал солдат по русскому обычаю: хлебом с солью, который я трясущимися руками держал на рушнике. Когда немец, показывая на меня, объяснил командиру, что я пленный, я почувствовал тяжёлый подозрительный взгляд командира.
- Предатель? Дезертир? - эти вопросы командира прозвучали, как выстрелы из пистолета.
- Найн! - немец стал объяснять, откуда я и как здесь оказался.
Конвой доставил меня в пункт, где со мной разбирались особисты. После возвращения домой меня ещё несколько раз вызывали для уточнения обстоятельств плена.

Когда война закончилась, я со своей женой Лизой ездил в село на Украину, к той женщине, которая нашла меня на свекольном поле и вернула к жизни. Наших благодарностей ей не было предела. Но посетить Бабий Яр я не смог…
Тогда я был уверен, что самое великое зло на Земле – это нацизм. Увиденное и пережитое под человеконенавидящим режимом, казалось, убило во мне чувство радости жизни. Тот фашистский ад я никак не могу забыть...
Мой старший брат Андрей погиб на фронте, сноха Мария Сидоровна Телятникова (Миронова) с шестью малышами-сиротами осталась без средств к существованию. Как тяжелы для меня были их взгляды с упрёком! Ведь я остался живым, будучи в плену, - с горечью поделился Иван Ефимович.
О пережитом он никому никогда не рассказывал, но эта боль навсегда осталась в нём. До самого последнего дня жизни.

Наша страна и её солдаты остановили уничтожение славянских народов, ведь фашисты считали, что мы не имеем даже морального права на жизнь. В кровавых сражениях за будущее страны не суждено было участвовать пленным, которые гибли от голода и непосильной работы, горели в печах крематориев. И только чудом единицы из них оставались живыми. Правда, многие становились потом узниками ГУЛАГа.

Ещё больше новостей – на нашем канале. Читайте нас в Телеграм Газета «Белорецкий рабочий» https://t.me/belrab