Мы не знаем, что такое голод

Самая большая смертность наблюдалась в Самарской и Челябинской губерниях, в Поволжье и Башкирии, где общее число населения сократилось на 20,6 процента.

В социальном плане больше всех пострадала деревенская беднота, особенно те, у кого не было молочного скота, спасшего от смерти многие семьи. В возрастном плане больнее всего голод ударил по детям, лишив значительную часть тех, кому удалось уцелеть, родителей и крова. Более полутора миллиона крестьянских детей, предоставленных самим себе, бродяжничали, прося подаяние и воруя; смертность в приютах для беспризорных достигала 50 процентов. Голод привёл к многочисленным случаям каннибализма.

По исчислениям Наркомздрава и статистики, в течение 1921–1922 годов от голода в Советской России умерли по разным оценкам от 5 млн до 5,2 млн человек. Добавьте сюда заболевших сыпным, возвратным, брюшным тифом, холерой и оспой. От эпидемий умерли ещё 500 тысяч человек. Значит, всего не стало 5,7 млн жителей молодой страны Советов.

Для сравнения приведём число погибших на фронтах Первой мировой войны. Из 15 млн мобилизованных были убиты почти 665 тысяч солдат. Общие потери российской армии с августа 1914-го по декабрь 1917 года включительно составили 1 661 804 человека.

Значительную роль в спасении миллионов людей сыграли иностранные благотворительные миссии, которые прибыли на территорию страны после обращения к мировому сообществу Максима Горького с просьбой помочь голодающим. Обращался к людям, живущим в странах Запада, и Лев Толстой, и патриарх Тихон, и сам Ленин.

В сентябре 1921 года положение в Белорецке и близлежащих посёлках было очень тяжёлым: свирепствовал тиф, голод, было плохо с топливом. Рабочие на заводах получали небольшой паёк, а в пищу употребляли просо и лебеду.

Ниже - воспоминания очевидцев тех далёких лет. Эти строки невозможно читать без содрогания в сердце. В них вся правда и боль нашей эпохи.

Из дневниковых записей краеведа, учителя рисования одной из школ города М.Ф. Чурко, датированных 1921 годом:

«15 июля. Столовая открыта, но выдают один хлеб. В заводской столовой - селёдочный суп и манная каша, но без хлеба. Появилось объявление о продаже готовых гробов. От холеры умирают. Вчера (или третьего дня) умерло 11 человек.

23 июля. Второй день возят соль глыбами и кулями, а хлеба нет. Говорят, что в столовой партийной конференции хорошо кормят: мясной суп, компот из сушеных яблок и спирт. Не даром, значит, эту столовую отделили от общей. Завидно! Люблю сладкое, а спирт нынче, в эпидемию, зело полезен.

6 августа. Благодаря дождям, пошли расти грибы. Выросла такая масса, что не успевают собирать – всё новые вырастают. Всё время носят вёдрами и мешками, а сегодня на базаре появился целый воз грибов. Ягоды запретили продавать, зато появились огурцы, а до них пока не додумались.

Вся жизнь теперь сосредоточилась на перспективе зимнего сезона. Все копошатся, запасаются на зиму, кто чем сумеет. Все мысли сосредоточены на удовлетворении желудка как в настоящем, так и в будущем. Можно сказать, что у всех нет никакой другой деятельности, кроме личных забот.

23 августа. Цены на хлеб - до 100 тысяч, на картошку - до 25 тысяч. Эту неделю мясо не едим. Перешли на овощи и селёдку».

 

Из воспоминаний жительницы Нижнего Авзяна Н.С. Васючковой, которая в то время работала заведующей столовой: «В нашу столовую приходило 100, иногда 150 детей Нижнего Авзяна, от каждой голодающей семьи по одному ребёнку. Белый хлеб, рисовую кашу, какао дети должны были съесть сами. И нам, работникам столовой, стоявшим у дверей, было больно видеть, как дети съев сверху жидкое, прижав к груди тарелку, на дне которой осталось немного риса, несли её домой, чтобы накормить своих маленьких братишек и сестрёнок. Многим запомнится этот белый хлеб и каша. За всё это платили Америке золотом. Помню, как сдавали золотые вещи, серебряные и золотые кресты, оклады с икон».

 

Из воспоминаний жителя Тирляна Д.К. Васильева: «С 1920 года базаров нет, переходим на паёк. У всех имеется карточки, с означением числа членов семьи. Базары разгонялись, продукты, вывезенные на базар, конфисковывались.

В 1921 году прошла разверстка. Осенью 1921 года начинаем чувствовать голод. Паёк все сокращают, дают не на всех членов семьи, а только на работников. Начинают играть роль суррогаты: овсяная, гречневая, просяная мука. Развивается воровство. Забивают по дворам скотину: коров и овец.

Начало 1922 года. Голод усиливается. Начинается вооруженный грабеж. По дорогам ездить опасно было не только одиночкам. По дороге из Белорецка в Верхнеуральск пропал целый обоз до двух десятков лошадей и немногим меньше людей. Несчастных нашли под хворостом. Они были расстреляны.

Вооруженные являлись и по дворам, приказывали хозяевам не высовывать носа, а сами хозяйничали во дворе: кололи скотину и прочее.

Нахлынули на заводы жители хуторов, поселков в поисках работы. Много скопилось их на Журавлином болоте: помещались они в тесных, грязных бараках, начался тиф...

К весне голод усилился. Люди истощаются от недостатка хлеба: едят кошек, всевозможные суррогаты, рябину, желуди... От суррогатов люди пухнут и слабеют. Тиф доканчивал работу суррогатов. Были дома, где все вымерли от тифа...

На обоих кладбищах скопилось много брошенных и в гробах, и в ящиках, и просто так - с конвульсивно-перекошенными руками, ногами, как застала их смерть. Весной понадобилось несколько субботников, чтобы прибрать вытаявшие трупы. Мертвых от истощения находили по улицам около железнодорожной станции. Часто валялись и убитые воры, пойманные на месте преступления...

Началось людоедство. Полубезумные от голода ходили по кладбищам, срезывали мясо с покойников валявшихся без гробов. Одну женщину привезли в милицию с чугуном вареного человеческого мяса. В чугуне были руки и ноги, голову мальчика нашли в навозе.

Весной начали раздавать пайки кукурузы - помощь далёкой Америки. Какое это было благодеяние для изголодавшихся людей - даже сказать нельзя. Тысячи спаслись, продержались этим пайком. А сколько и тут было случаев смерти. Многие голодные, получившие паёк, умерли от того, что поели немного неосторожно.

Два подростка убили старуху, чтобы захватить её паек.

Пережить эту зиму помогло еще и то, что правительство разрешило торговать. Средством обмена на базаре был картофель, за который можно было купить дров и сена; на картофель меняли старые юбки, кофты, шали и прочее. Весной, как только появилась крапива, стали питаться ею, потом кислянкой и т.д. Ребятишки шныряли по лесу, собирали грибы, выкапывали корни. Много было случаев отравления корнями, умирали в страшных корчах, сходили с ума».

 

Из воспоминаний белоречанина К.В. Валавина: «В 1921 году (я учился в шестом классе) для всех белорецких школьников занятия неожиданно прервались. В тот год за всё лето не было ни одного дождя, по этой причине случился неурожай. За ним пришёл голод. Моментально по городу начала распространяться холера. Неожиданно быстро умерла моя бабушка по отцовской линии. Медикам спасти её не удалось. Её скорбную участь разделили тысячи земляков. Уже с июля людей начали хоронить в большом количестве. Умирало много взрослых, детей отвозили в детские дома. Но и там их настигала смерть.

В тот страшный год мертвые валялись на улицах, на дорогах. Их собирали и везли в огнеупорный цех. Там в печи конструкции Кохмана, превращенной в специальный крематорий, трупы несчастных сжигали. Однажды зимой я был там, видел, как происходила эта страшная процедура.

Наша семья выжила только благодаря тому, что мои отец и брат с 1902 года работали на заводе и поэтому каждую неделю получали паёк муки. Однажды отец откуда-то привез желудей, мы их ели».

 

Из воспоминаний Г.В. Ларионова ― хирурга, Почетного гражданина нашего города, заслуженного врача БАССР, отличника здравоохранения СССР: «Наступил 1921 год. Весна радовала хорошей, тёплой, солнечной погодой, но вскоре пошли разговоры о наступающей засухе, которая становилась угрозой для посевов и трав. Первым признаком наступающего голода стала постепенно усиливающаяся жара. Травы и посевы, не успев подрасти, засыхали. Коровы стали приходить домой полуголодные, уменьшались удои молока. Вскоре нам пришлось зарезать корову, а мясо засолить, чтобы оно не испортилось до зимних дней.

Стали быстро расти цены, в частности, на хлеб, который вскоре стал недоступен многим жителям посёлка.

Ближе к лету мама стала собирать про запас лебеду, которая, как мне казалось была непригодной в пищу. Однажды вечером, когда мы все собрались за ужином, отец сказал:

- Километрах в семистах от нашего поселка, на реке Ишим - большой урожай хлеба. Многие уже туда ездили, привезли пшеницу. Там за ящик гвоздей дают по десять пудов пшеницы, а за гребёнку, сделанную из оцинкованной проволоки, - по ведру пшеницы. Правда на обратном пути нападают грабители, забирают хлеб, а тех, кто сопротивляется, убивают. Но мы все-таки договорились ехать на Ишим.

Перед отъездом отец усадил всех нас за стол и, давая наказ, сказал:

- После войны и революции страна разорена. Во многих областях засуха, голод. Не сможет правительство обеспечить всех хлебом. Много людей погибнет от голода этой зимой. Поездка моя опасна. Если я не вернусь, не оставайтесь на зиму в Белорецке. Распродайте всё имущество, купите продуктов и отправляйтесь на Ишим. В Белорецке, если я не привезу хлеб, все вы умрете зимой от голода.

Отец уехал. А вскоре мы узнали, что ездившие в Ишим ломовские жители были ограблены и убиты. В доме поселился страх. Не было надежды, что в случае нападения грабителей отец со своими товарищами смогут защитить себя.

- Что мы будем делать, если отец не вернётся? - рассуждала по вечерам мама.

Шел второй месяц, а папа не возвращался, надежда на его приезд таяла. Однажды, когда я, мама и Володя были на кухне, мы услышали радостный крик Веры:

- Папа приехал!!!

Все выбежали на улицу и окружили отца. Мама, плача от радости, спросила:

- Сколько привез хлеба?

- Пуда двадцать два пшеницы и пуда два овса. Нагрузил столько, сколько могла увезти лошадь.

Вечером, когда все собрались за столом, отец рассказал о своей поездке.

- На Ишиме действительно урожай хлеба был на редкость высоким. За два ящика гвоздей и часть гребенок я и мои товарищи доверху нагрузили свои возы. Но нас задержала милиция, и весь хлеб свезли на государственный склад. Отбирали и гвозди с гребёнками. Многие из нас сумели сохранить несколько ящиков гвоздей и гребенок - их снова обменяли на пшеницу и овёс.

Пшеницу перемололи на мельнице в муку.

К концу зимы голод свирепствовал по всему поселку. Многих умерших не хоронили, просто вывозили на поляну горелого леса у реки Нура, где весной были построены две крипичные печи, там и сжигали трупы. Не обошла смерть и наш дом: умер мой брат Володя».

Материал подготовил Андрей Ткачев.