Каким огромным бывает то, что незаметно

Мне было шесть, когда я сделала скукоживающее душу открытие: мой дедушка - ужасный человек. Обманщик, предатель и совсем не любит бабушку.
Если вдуматься, мало кто из детей размышляет о чувствах старшего поколения. Ну, живут люди вместе - дети у них, внуки, собака, попугай Каркуша.
И возраст «за шестьдесят», и понятие «любовь» - шестилетки от этого так далеки.
- Деда, расскажи лучше, как одуванчики закрываются жёлтыми, а открываются пушисто белыми?..
Они жили как-то… Как все, наверное. Дедушка, покряхтывая, ворошил лопатой землю, бабушка, напевая, закапывала семена. Дедушка приносил с рынка (а он его терпеть не мог!) пакет, из которого топорщились застывшими мурашками куриные ноги. Бабушка превращала их в суп - вокруг морковных солнц кружили масляные жёлтые звездочки.
Зимой, нагулявшись, мы с дедушкой заваливались домой в снежных колтунах, мокрых носках, с деревянными от холода пальцами, и он кричал: «Каааатяяя, чаааююю!»
Бабушка заваривала нам чай, листья смородины и мелиссу, и мы хлебали обжигающее лето: со скошенной травой, раздавленными ягодами и радугой, пролившейся дождем на смородиновый куст. Бабушка ругалась, что дед опять не надел варежки, а ведь она ему уже три пары связала с осени. А дед громко бряцал кружкой об стол и таращил глаза из-под густых чёрных бровей: «А я просил варежки? Сорок лет с тобой живу, нельзя что ли запомнить, что я не ношу варежки? Я просил носки! Носки, Каааатя!»
На 8 Марта дедушка дарил ей дежурные солнечно-пупырчатые мимозы. На день рождения – розы. По-взрослому - скучно-красные. И всегда неуклюже, смущаясь, целовал её в щеку.
А на Новый год всегда приносил домой живую ёлку, и бабушка причитала, мол, да зачем ты опять, есть же красивая искусственная! Ёлку он и правда выбирал ужасную: лысую, дешёвую. И я всегда боялась, что Дед Мороз под такую не принесёт подарки.
А дедушка недовольно твердил, что он, знаете ли, тоже просил носки ему связать, а воз и ныне там.

Всё стало другим в сентябре. В тот вечер папа поговорил с дедушкой по телефону, положил трубку и тихо сказал маме:
- Пришли анализы, всё плохо. У неё …
И сказал непонятное слово. Мне увиделось, что оно было хищным, оскалило клыки и попасть в его когти было очень страшно.
Я не успела спросить у папы, что это за слово такое. Он ушёл в ванную и почему-то мылся так долго, что я уснула под шум воды.
Бабушку положили в больницу. Родители часто ездили к ней, возили еду, какие-то свёртки, книжки и клубки колючих ниток.
А дедушка - нет. Он вдруг выгнал из гаража свой старый «Жигуль» и принялся кататься на нём по городу. Особенно по магазинам - строительным и хозяйственным. Один раз «Жигуль» заглох, и мы с папой тащили его на тросе. Из багажника машины торчали доски и деревяшки, приветливо помахивая встречным водителям красной ленточкой. А окна распирали тюки в плёнке с некрасивыми скучными буквами. «У-те-пли-тель». Казалось, этих тюков так много, что они выдавят стекло и поскачут мягкими кубиками по улице.
- Папа, а деда ездит в больницу? - спросила я, разглядывая пятно ржавчины на капоте его машины. «Смахивает на карту, кажется, на Африку», - думала я.
- Ой, нет, Анют. Ему на даче хватает… развлечений.
Папины слова вдруг отдернули меня от ржавой Африки и пронзили мыслью: «Как же это так! Бабушка в больнице, а он развлекается! Видимо, он совсем по ней не скучает...»

Скоро бабушку выписали. Как раз выпал первый снег. Его размазало по дорогам и тротуарам больничной овсяной кашей - чавкающей, серой, с комками. Бабушкино лицо было такого же серого цвета.
Через несколько дней папа сказал, что дедушка перевёз бабушку на дачу, и теперь они будут жить там. Я похолодела от страшной догадки: дед решил избавиться от неё! Начинается зима, бабушка замёрзнет!
Но папа сказал, что дедушка всё это время утеплял дачу. И теперь там можно жить круглый год. Мы стали приезжать к ним по выходным. Бабушка была всё такая же худая и грустная.
Однажды, ночуя у них в гостях, я проснулась рано утром, разбуженная шумом за окном. Выглянула на улицу и чуть не закричала: бабушка босиком шла по снегу - охая, кривя лицо, а дед вёл её за руку, приговаривая: «Ка-а-а-тя, не упирайся! Мы из тебя всё-о-о выбьем! Выгоним заразу!»
Теперь я точно знала: он хочет бабушку выбить. Точнее - добить, раз болезнь не справилась.
Через неделю я услышала, как папа говорит по телефону:
- … На лыжах? Ну, молодцы какие! Только одевайтесь тепло!
Всю ночь я не спала. Я думала, что вот с таких людей, как мой дед, и писали сказку «Морозко». И что дедушка наверняка на этих лыжах дурацких заведёт бабушку под ёлку в лесу и бросит. Я представляла, как мимо неё, посвистывая вьюгой, будет проходить Морозко и спросит: «Тепло ли тебе, девица?» А там не девица, а бабушка!
Я зажмуривала глаза и шептала: «Морозко, миленький, найди мою бабушку в лесу и не дай ей замёрзнуть! Она свяжет тебе варежки!».
Сон тянул в своё царство, и мне виделось, как Морозко удивлённо поднимает белые брови и трескуче гудит: «Варежки? Но мне нужны носки, Кааатяя. Носки-и-и…»

Отмечать Новый год, как обычно, решили вместе, на даче. Мы с родителями ехали в машине, празднично загруженной яркими пакетами. И настроение было таким, как снег за окном, как гирлянды в окнах, как шарики на ёлках - мерцающим, переливающимся. Мне доверили держать ананас с колючим кустиком на макушке, а в багажнике на кочках хрустально пересмеивались стеклянные бутылки.
Из дома, встречая нас, выскочил дедушка. Он хлопнул себя по карманам дублёнки:
- А я думал, вы позже приедете! Ещё и не готово ничего!
- Так вместе и приготовим, пап! - приветственно обняла его мама.
- Анютка, тащи свою колючку домой, а то заморозишь тропического жителя! - подгонял меня папа, занося пакеты в дом.
- Мам! Принимай провизию! - прокричал он с порога.
Мы толкались в прихожей, скидывая шапки и стягивая сапоги, но бабушка не шла.
- А бабушки нету, сынок. Она сегодня на лыжах попросилась одной пошастать.
- И ты пустил? - голос папы дрогнул.
- А чего не пустить? Уж не первый раз она сама. Окрепла! Да и лес вон, за забором, лыжня кругом тут вьётся. Далеко не убежит!
Пумс! Это сочно упал ананас. Выскользнул из моих размякших рук и остался лежать колючим кустиком.
Из живота в горло выкатился комок ужаса. Отвёл! Всё-таки отвёл! Бедную мою бабулечку! Под ёлку!..
- Аня! Ну что ты там застряла! Иди на кухню!
Я, всхлипывая, взяла ананас прямо за эту несчастную колючку и поплелась туда, где шумели и смеялись.
В кухне села в самый уголок, между батареей и холодильником. Я смотрела на дедушку, насыпающего в маленький термос какую-то траву, шевелящего губами, и вспоминала тот наш чай со смородиной и мелиссой. Его всегда делала бабушка, потому что дедушка не умел готовить, даже чай заварить толком не мог…
Хлопнула входная дверь. Лыжи в коридоре весело стукнули.
Дедушка вскинулся, всплеснул руками, рассыпал траву. Подскочил к батарее, аккуратно отодвинув меня, схватил с неё махровые носки и выбежал в коридор.
- Аня! Что с твоим лицом! Ты что, об ананас укололась? Иди умойся, а то бабушку напугаешь! - шикнула на меня мама.
Я вышла в коридор и увидела бабушку, присевшую на стульчик. Перед ней, опустившись на колени, сидел дедушка. Он надевал ей носки - те самые, махровые, подогретые на батарее. «Носки, Каааатяяя!» - тихо пронеслось по коридору. И он неуклюже поцеловал её в щёку. А бабушка, наконец-то, была совсем не серая, а розово - румяная, как шарики на куцей живой ёлке в гостиной. И так бабушка улыбалась, и держала его за руку… И была точно, совершенно - здорова.
Тут-то я всё и поняла.

Мне было шесть, когда я сделала такое важное, греющее душу открытие: какой прекрасный, настоящий человек мой дедушка. И каким огромным бывает то, что совсем незаметно...