Былинки

Синий тазик

Мы вместе с ним лежали в больнице. Ему предстояла сложная операция, и врачи не давали никаких гарантий. Дядя Толя, высохший, как старая жердина, с большими оттопыренными ушами и обширной лысиной выглядел потерянным. Он с трудом вставал с кровати и подолгу тёр живот огромной ладонью, засунув её под рубашку, словно пытаясь вытянуть боль изнутри. При этом как-то ошалело шептал:
- Смертушка-смертушка…
К нему никто не приходил. Соседи по палате угощали его фруктами, но он ничего не ел, лишь подолгу вертел в руках подаренный ему мандарин, внимательно всматриваясь в его радостно-оранжевую плоть, и опять начинал:
- Смертушка-смертушка…
- Да прекрати ты её кликать! – начинали раздражаться мы.
Дядя Толя вздрагивал, словно выходя из оцепенения, ложился на кровать и закрывался одеялом с головой.
Операцию откладывали, у дяди Толи анализы были, как у покойника. На обходе врачи прятали от него глаза.
- Ты молиться умеешь? – спросил меня однажды дядя Толя, когда мы в палате остались одни.
- Немножко.
- Попроси, чтобы там выключили эту сварку, - выдавил он и опять стал тереть ввалившийся внутрь живот. – Или пусть хотя бы напряжение убавят. Жжет… с-с-с…Сил нет, мля…
Дядя Толя всю жизнь работал сварщиком.
Я три раза вслух прочитал «Богородице Дево, радуйся…» Но вышло как-то некстати: говорить о радости на фоне сшибающей с ног боли, по меньшей мере, глупо.
- Молись сам, дядя Толя, - предложил я ему.
Он тяжело поднялся и вышел в коридор.
Позже через полуоткрытую дверь я услышал, как он, присев на корточки и привалившись спиной к стене, стал с кем-то тихо разговаривать:
- Баба Василиса, дядя Андрей, тётка Тамара…
С кем он говорит? Я выглянул в коридор: рядом было пусто… А дядя Толя, словно в забытьи, продолжал перечислять имена, шевеля шершавыми губами:
- Мама, баба Василиса, тётка Тамара…
Я понял, что он зовёт своих близких. Зовёт, чтобы они помогли ему справиться с нестерпимой и оглушающей сознание болью. Или чтобы быстрее забрали к себе. В этой жизни у него, судя по всему, никого не осталось: все были там.
- Мама… мама… тётка Тамара… - бормотал он, уже не стесняясь посторонних глаз.
На свой страх и риск, не спросив согласия дяди Толи, я вызвал для него священника. Мужики в палате отнеслись к моему решению с пониманием…
Дядя Толя, увидев батюшку, заметно испугался, он судорожно сглотнул и хрипло протянул:
- Я не помню, крещеный я или нет…
Батюшка велел мне купить любую емкость.
- Зачем покупать? В душевой есть тазик для стирки, - возразил я.
- Нужна емкость, которую никто не использовал! – отрезал священник.
Я отпросился у медсестры, сбегал в магазин, купил пластиковый синий тазик. Молодой священник поставил его под кран, прочитал молитвы и, черпая воду ладонью, щедро окропил дядю Толю с ног до головы. Из соседних палат пришли любопытствующие, чтобы поглазеть на крестины.
- Сюда, сюда прыскай, - твердил дядя Толя, направляя руку священника на свой живот, где гнездилась боль.
После крестин он смотрел на всех радостно, как смотрит ребёнок, которому рассказали, что волка, который прятался под кроватью, прогнали навсегда.
Батюшка крестил дядю Толю по особому чину, как крестят людей, забывших свои именины: «Аще не крещен, крещается…»
- Вот баба Василиса радуется теперь, - выдохнул новокрещеный раб Божий Анатолий по окончании действа. – Это бабка моя, она шибко набожная была…
Через три дня он не проснулся. Перед смертью он был тихим и ни разу не крикнул от боли. Помню его желтые пятки, которые скорбно и одиноко выглядывали из-под простыни, когда дядю Толю увозили в морг.
Ещё помню, что санитарка хотела забрать синий тазик в душевую комнату. Но потом передумала и припрятала его куда-то поглубже.

Старый мулла

В этой башкирской деревеньке мы остановились вынуждено. Наша «Нива» наотрез отказалась ехать по размыленной от осеннего дождя дороге. В общем-то, и дороги никакой не было, вместо неё – две полустёртые колеи, которые временами ныряли в тёмно-зелёные болотца.
Деревня была небольшой. Приземистые домики тускло мерцали окнами сквозь сумрачную пелену дождя; пустующие огороды, обнесенные жердинами, примыкали к нависшей горе, и, казалось, что она вот-вот рухнет при очередном раскате грома.
Разместились мы быстро. Меня поселили в дом местного муллы, старого человека, крайне немногословного и даже угрюмого.
- Молиться на ночь будешь? – спросил он строго после скороспелого ужина.
- Буду! – ответил я машинально.
Мулла с трудом присел на старый потертый ковер, сложил лодочкой ладошки и начал:
- Бисмил-ляяхи ррахмаани ррахиим…
Я встал рядом с ним и, осенив себя крестным знаменьем, начал негромко произносить:
- Помилуй меня, Боже, по велицей милости Твоей…
- Мин шарри маа халяк… - твердил мулла, закрыв глаза и слегка покачиваясь.
- Отврати лице Твое от грех моих и вся беззакония моя очисти! - уже громче читал я по памяти строки 50-го псалма (он единственный, который я знаю наизусть).
- Ва мин шарри гааси-кын…
- Омыеши мя и паче снега убелюся!
- Ва мин шарри хааси-дин изээ хасад.
- Сердце чисто созижди во мне, Господи, и дух прав обнови во утробе моей…
Мы легли спасть. Мулла жил один, и перед сном он застелил для меня единственный в доме диван – старинный, наверное, еще довоенный, с гнутыми резными боками.
Сам же мулла лег на лавку возле печки.
Капли дождя неугомонно колотили по крыше. Легко и радостно было слушать эти звуки! По душе растекались покой и тишина, как растекается по дому тепло от нагретой печки.
- Помой меня и стану, как снег белый… - неожиданно произнес мулла, по-своему цитируя псалом, который я только что читал на молитве.
Его голос прозвучал неожиданно, я вздрогнул.
– Красивые слова… Правильные, - продолжил старик.
Я молчал.
- Знаешь, почему мы победили? – также неожиданно спросил он.
- Почему? – бросил я в его сторону, хотя не до конца понял, что он имеет в виду.
- В моем батальоне под Курском Степан был, - стал рассказывать мулла. - Рыжий такой, большой, спокойный. Сибиряк. Мы с ним вместе молились. Я по-своему, он по-своему. И никто нас не упрекал тогда. Стёпке миной ноги оторвало. Я схватил его, потащил к березняку, а он… лёгкий такой стал… Стёпка в себя пришел, стал креститься и молитву читать свою. Потом руками ноги хотел схватить, а их-то нет... Как закричит! И опять давай молиться. И я вместе с ним молюсь… Бисмил-ляяхи ррахмаани ррахиим… И плачу, плачу...
Мулла замолчал. Через минуту с его стороны послышалось:
- Вот поэтому и победили. Мы молиться вместе умели, понимаешь? Всевышний был и с русским, и с башкиром...
Он замолчал, а через пару секунд вставил:
- И даже с коммунистом.
Я долго не мог уснуть. Приподнялся и посмотрел в сторону хозяина дома: он лежал на лавке, сложив руки на груди и подложив под голову старый валенок.
Утром мы опять дружно помолились. Он по-своему, я, перекрестясь, по-своему.
- Спасибо, сынок, - тихо произнес мулла, провожая меня в дорогу. Он сказал мне это на ухо, обняв и похлопав по спине, как всегда делают башкиры.
- За что?
Старый мулла не ответил. Он быстро повернулся и пошел в сторону своих ворот, на которых значилась выцветшая красная звездочка.

Зелёный порошок

Эта былинка родилась, что говорится, на коленке: я ее записал быстро, даже как-то стремительно. Познакомился я однажды с русским патриотом. Он сам так себя назвал, причем сделав акцент на слове «русский».
Это был небольшого роста мужичок с наметившейся залысиной. У него было широкое и несколько помятое лицо, на котором читалась печать озлобленного недоумения. На шее у патриота висел огромный серебряный крест, а на правой руке значилась татуировка в виде славянского коловрата.
- В России должны править русские! – заявил он мне твёрдо, как с митинговой трибуны.
- А сейчас кто?
- Евреи!
Я промолчал. Коловрат на его руке напоминал паука, который готов был броситься на любого, кто против русских.
На следующий день я позвал двух выходцев из Средней Азии, чтобы они оштукатурили стену в моём вечно недостроенном доме. Местные штукатуры берут в три раза больше, поэтому я и обратился к выходцам с юга. Среднеазиаты приехали на машине времен советского прошлого; она так рьяно дребезжала всеми частями своего измызганного механизма, что стая воробьев на моей рябине испуганно поднялась в воздух и переметнулась в соседний палисадник.
Трудно было определить возраст рабочих. У них было всё одинаковое: сумрачно-отрешенные лица, печально-мутные глаза, потертые футболки с поблекшей надписью «NEXT», спортивные штаны с оттопыренными коленями и банные шлепанцы.
Трудягами они оказались славными! Среднеазиаты шустро замазали щели на моей стене, умело работая мастерками и перебрасываясь фразами на своем наречии.
В конце, смахнув пот со своих смуглых лиц, они сели помолиться. Потом достали из карманов целлофановые пакетики с порошком зеленого цвета, порционно высыпали его в загоревшие до черноты ладони и, виртуозно слизнув это снадобье, принялись его жевать, присев на скамейку возле палисадника.
Я примостился рядом.
- Будэшь? – спросил меня один из них, опять вытащив из штанов зеленый пакетик.
- Я лучше вина выпью.
- Выно - грэх…
Я ничего не ответил. Повисла пауза, нарушаемая лишь ритмичным чавканьем гастарбайтеров. И тут мимо нас по проулку прошла девушка в коротких, обтягивающих бёдра шортах. Она словно выпорхнула из параллельного мира! И так ярко блеснула наготой своих длинных ног, что среднеазиаты на мгновение перестали жевать. Она выглядела, как заблудший ангел, который потерялся на пыльных закоулках моей окраины.
Один из рабочих тихо протянул:
- Ваша дэвушки голий ходят, да?..
Опять наступила пауза. Среднеазиатские женщины носят платки и наглухо закрытые платья до пят, поэтому вид обнаженных женских ног взрывает сознание у мужчин с юга. Я давно заметил, что этот взрыв происходит последовательно: сначала вскипает волна плотского вожделения, затем восстает ширма религиозных и национальных запретов. У моих гастарбайтеров победила ширма.
- Это эврэи выноват! – опять раздалось со стороны штукатуров.
- В смысле? – переспросил я.
- Эврэи всэх лудэй развращат!
Я сразу вспомнил о русском патриоте. Интересно, он тоже зеленый порошок жует?
Стал смотреть вслед девушки в шортах. В этот момент у одного из гастарбайтеров зазвонил телефон, и по округе разнеслась песня: «Черные глаза-а-а....»
Девушка машинально обернулась, поймала мой взгляд и, взмахнув копной каштановых волос, ускорила шаг.
Красивые ноги!

Орешки

Захожу в сельский магазин. Мимо меня шмыгает мальчуган лет пяти, он первым подбегает к прилавку и просит:
- Орешки! - встав на цыпочки, мальчишка сует поверх прилавка кулачок с мелочью и добавляет: - Для бабушки!
Я стою и думаю: какой хороший мальчик, орешки своей бабушке покупает, чтобы доставить ей радость. Значит, у нее еще есть зубы!
- Тебе какие? – спрашивает мальчугана продавщица.
- Солёненькие! Бабушка с пивом любит.

Баба Маруся

Сейчас расскажу о другой бабушке. Она жила в Нижнем селении, в небольшом флигеле, который утопал среди акации и сирени. Флигелёк был почти незаметен в обхватившем его зеленом плену, только печная труба с потрескавшимися кирпичиками неумолимо и задумчиво тянулась в небо.
Бабе Марусе шел девяносто третий год, она редко покидала дом, ходила только в церковь и магазин. В церковь – раз в месяц, чтобы причаститься. В магазин – раз в неделю, чтобы отоварить талоны. Это было в конце восьмидесятых…
Плетётся однажды баба Маруся из магазина, несёт авоську и видит, что возле дома на скамейке сидит соседка Настя – ядрёная и задорная молодуха. Баба Маруся её недолюбливала за злой язык.
- Чё купила, баба Маруся? – весело спросила Настя, глядя на старенькую авоську.
Спросила, чтобы просто что-нибудь спросить, потому что в те годы на советских прилавках были лишь хлеб, сахар по талонам и уксус. Впрочем, если повезет, можно было купить карамельки в пыльно-сахарной пудре.
- Чё заплатила? – опять спросила Настя и вновь шмыгнула глазами по авоське.
Баба Маруся ответила.
Настя своим бабьим опытным умом что-то быстро смекнула и взвизгнула:
- Тебя ж обманули… На пятнадцать копеек! Ты куда смотрела-то?
Баба Маруся грузно опустилась на лавочку возле своей соседки. А та протараторила:
- Хлеб – двадцать четыре копейки, так? Молоко - два пакета... – она суммировала цены. - Пятнадцать копеек ты переплатила!
- Может, она ошиблась, Клавдия-то? – робко произнесла баба Маруся (Клавдия – продавщица из магазина с железной дверью, что на нижней улице).
- Ага-а-а! - протянула Настя. – Она каждый день так ошибается! Вот и ходит в золотых серёжках.
- А, может, у нее несчастье какое? Может, деньги ей нужны? – не сдавалась баба Маруся.
- Ну, ты пойди еще и рубль ей сунь! – злобно бросила Настя.
- Рубль? – тихо посмотрела на неё баба Маруся.
На следующий день старушка отправилась в магазин, купила пачку чая, который только что завезли, расплатилась с Клавдией и незаметно засунула под грузные весы железный рубль с профилем Ленина. Дома она достала его из кубышки, куда откладывала деньги на свои похороны.
Потом баба Маруся поехала в церковь на другую окраину города. Там она попросила пономаря написать поминальные записки. Сама баба Маруся писать не умела.
- Пиши: об упокоении Николая, - тихо твердила она человеку в подряснике и с жидкой бородкой. – Он под Сталинградом остался лежать. Это мужик мой. Господи, ни могилы, ни креста!.. А ещё пиши – о здравии Клавдии и Настьки. Особенно Клавку не забудь, несчастная она баба. Пиши, сынок…

Д. МИТРИЧ.

Ещё больше новостей – на нашем канале. Читайте нас в Телеграм Газета «Белорецкий рабочий» https://t.me/belrab