Встреча с прошлым

Ещё в средине пятидесятых моя семья перебралась в город, а мама осталась в Ишле с семьей брата Владимира. Осколок с войны в его лёгком не дал дожить до пятидесятилетия. Мама пережила нашего дядю ненадолго. Дети разъехались, и на деревенском кладбище остался только памятник из нержавеющей стали. Приезжали мы туда один-два раза в год. И вот как-то осенью мы с сыном и товарищем по работе охотились в окрестностях Ишли и случайно встретились с человеком, который принес мне весть с прошлой войны.

После дневной охоты мы набрели на прекрасное место рядом с ручьем - стан заготовителей сена. Просторный шалаш с матрасами и одеялами, оставшийся от покосников, готовое кострище, дощатый стол со скамьями как нельзя лучше устраивали нас. И после недолгих дебатов мы решили там переночевать. Суп из парочки рябчиков с картошкой, немудрящая еда из рюкзака, ароматный чай с травами и смородиновым листом, и вот мы уже сытые и довольные сидим, покуривая, у вечернего костра, обсуждая результаты прошедшего охотничьего дня и намечая планы на завтра. Сын, зевнув пару раз, полез в шалаш и скоро затих, а мы с Рамилем, учителем из ближайшей деревеньки, сидели молча, любуясь красками угасающего заката.Внезапно в чаще пихтарника, примыкающего к поляне, мы услышали приближающийся шум, при котором наши руки непроизвольно потянулись к ружьям. Шевельнулись ветки пихты, и на открытое место выскочила серая лайка. Некоторое время она внимательно смотрела на нас, потом, очевидно, не найдя ничего настораживающего, дружелюбно завиляла хвостом и без опаски подошла. Через некоторое время раздался мерный стук копыт, и на тропинке показался мужчина на лошади. Остановившись, он также внимательно всмотрелся и, повернув лошадь, подъехал.- Здорово живёте! – поздоровался он и после нашего приветствия слез с лошади. На вид мужчине было лет 60-65. Лицо крупное, с ярким, здоровым румянцем, кустистыми бровями, мясистым носом и необычно внимательными голубыми глазами. Одет он был в защитного цвета телогрейку, перепоясанную патронташем, серые брюки и кирзовые сапоги, на голове серая кепка, а левый рукав был заправлен под ремень. Мужчина набросил повод на приклад ружья, торчащего из притороченного к седлу самодельного чехла, ослабил подпругу и, приветливо улыбаясь, подошёл к костру.- Папироской не угостите? Мы протянули ему пачку «Беломорканала», молчаливо предполагая, кем мог быть неожиданный гость. Но он не спешил удовлетворить наше любопытство. Присев на обрубок дерева, выдернул ветку из костра, прикурил и несколько раз с удовольствием затянулся. - Городские, небось? – спросил он, осмотрев нашу амуницию.На наш молчаливый кивок представился Василием Ивановичем, дежурным по станции Улу-Елга (посёлка, находящегося километрах в пяти от бивуака). - Михаил, Рамиль, - представились мы. - Как же вы одной рукой и с лошадью, и с ружьём управляетесь? – с удивлением спросил гостя Рамиль. - Да уже привык, – махнул гость. - Руку-то я в 42-м в Калининской области потерял. Осколком от мины, как бритвой, кость срезало. Очнулся в госпитале, крови потерял много, а тут окружение. Спасибо земляку, без него бы мне не выжить. Восемнадцать суток выбирались из окружения. Да что там! – в сердцах плюнул он под ноги. - Кто там не бывал и не видел того, что мы видели и пережили, не поймёт.Он помолчал немного и продолжил:- Вернулся домой к себе в Двойниши, Дуся, моя супружница, с матерью в рёв: не писал я им ничего, что инвалидом остался. Погостевал немного и начал учиться жить с одной рукой, приспособился и лошадь запрягать, и дрова рубить, и лапти плести. В общем, всё, что надо, то и делал. Особенно трудно было на покосе. Косить-то ещё ничего: зажму культёй в подмышку конец цевья и давай маши. Шкура там стала, как подошва. А вот вилами работать - один грех. Ну, да ладно, что я о себе да о себе. Как поохотились-то, справно? - Да вот, – ответил я, - особенно хвалиться нечем: пяток рябчиков да косоглазый – вся добыча. - Ничего! – утешающе проговорил он. – Я ружьишко-то охотничье в первый раз уже после фронта в руку взял, ужас сколько дичи упустил, пока поднатарел, а теперь и двурукие за мной не угонятся. Он махнул головой в сторону лошади, мирно щипавшей траву.– Можно посмотреть?- Жалко что ли, смотрите…Когда мы извлекли из черезседельного мешка двух краснобровых с тугими хвостами глухарей, к радости хозяина восторгам нашим не было конца.

Разбуженный громкими голосами, сонно потягиваясь, из шалаша вылез сын и, поздоровавшись с гостем, тоже подошёл к нам. Я невольно залюбовался Сашей: высокий, широкоплечий, с военной выправкой, под тонким шерстяным свитером угадывалось тренированное тело. Гость с интересом посматривая на парня, рассказал, как в конце сентября, после первых заморозков, он ежегодно верхом на лошади вместе с лайкой успешно охотится по лиственникам на глухаря с подьезда.– Серко у меня - скотина привычная, - с любовью похлопывая по крупу сосредоточённо жующего мерина, сказал Василий Иванович. - И умница вдобавок. Как собачка начинает облаивать кормящегося на дереве глухаря, я в основном ногами управляюсь. Толкну правой – он пошёл, сожму колени – остановится. К глухарю ведь по кругу подьезжаешь. Он считает, что ты двигаешься мимо. И особой науки, чтобы снять птицу, тут не требуется. Серко выстрела не боится, а видя, что я начал прицеливаться, замрёт и даже дышать перестаёт...Он ещё раз похлопал коня по холке и внезапно, обернувшись ко мне, спроcил:- А как фамилия-то твоя, охотничек? Я ответил. Он удовлетворительно кивнул и, ещё раз внимательно оглядев Сашу, повернулся ко мне. - Значит, кордонский, - хмыкнул он. – А сынок-то твой вылитый Абросимовской породы. Как он подошёл к нам, у меня сердце так и захлестнуло: Сашко, как вылитый! (Кордоном называли район селения в Ишле.)- А вы знали Александра? – осторожно спросил я.- Знал?! – удивился Василий Иванович. – Да мы с ним почитай полтора месяца в госпитале отвалялись, а потом ползимы из одного котелка кашу хлебали и горе мыкали, - он поднял глаза, вдумчиво посмотрел на всех, улыбнулся, взъерошил волосы под фуражкой и махнул рукой. - Стоя о таких делах не говорят, давайте присядем.

Мы разместились у костра, добавили ещё дров. Пламя на минутку-другую притихло, но затем жадно охватило берёзовые сучья и взметнулось вверх.Мне не терпелось продолжить разговор, узнать, где перехлестнулась судьба невернувшегося с войны старшего брата и этого человека. Закурили. Сосредоточенно глядя на костёр и хмуря брови, медленно, как бы роясь в воспоминаниях, Василий Иванович начал рассказ.- Встретились мы с Сашком в госпитале под Ульяновском, у меня пулевое в ногу, а он был ранен осколками в грудь и голову. Оказавшись в одной палате, узнали, что земляки. Я-то с двенадцатого года, в тридцать третьем из армии вернулся, женился, дочка с сыном у нас уже были, когда война-то началась. Воевать начал на Украине, а пулю схлопотал уж за Днепром в октябре. А брательник твой действительную в сорок первом должон был закончить, да, вишь, тоже не судьба. Как он говаривал, воевал под Коростенём, Ковелем, на Днепре их полк две недели был, а потом он к нашим под Харьковом уже раненый вышел. Да-а, - тяжело вздохнул наш гость, - хучь на фронте и тяжело, а в госпитале ещё хуже. По радио кажный день передают, как немец прёт, сёдни один город сдали, завтра три… На сердце такая тоска. У них и самолёты, и танки, и артиллерия, и автоматы, а мы первый бой встретили с одной винтовкой на двоих. Да парой гранат… И что!? Так и воевали! - он снова смачно сплюнул. – Немец сначала пробомбит, артиллерией в землю зароет, потом уж танки с пехотой пускает, а мы его на «ура» больше брали, против нашего штыка у него кишка тонка была.Он снова шумно вздохнул, закурил ещё папиросу и продолжил.- Апосля госпиталя попали мы с Сашком под Пензу в запасной полк, а потом - в эшелон и на защиту Москвы. Почти месяц без сна и отдыха воевали в одном взводе два земляка, правда, я рядовым, а он отделенным. Потом наступление, и мы на броне танков сделали марш-бросок километров на сорок. Душа радовалась, кажись, погнали немчуру, ан нет. Чё-то застопорилось, горючка кончалась и боеприпасы, и тут фрицы отрезали нас от своих. Недели три мы вели бои в окружении. Меня как раз ранило в руку и ногу, лежали мы в риге на соломе: ни бинтов, ни медикаментов, одно средство на все раны – сенная труха. Ей и раны посыпали, из неё и цигарки крутили. Ели под утро, ночью к нам иногда самолёты летали, сбрасывали патроны да кормёжку. Лежали, грея телами друг друга, костёр не разожжешь: коридор немцами насквозь простреливался. Раза два Сашок до меня добирался, кой-чего из еды приносил да курево. Раз прибежал взволнованный. «Ну, Вася, - говорит, - готовься: ночью пойдём на прорыв!» Смотрю я на него: щёки запали, лицо обветренное, губы потрескались, щетина рыжая торчит, глаза горят. «Ты не волнуйся, - говорит, - я с ребятами договорился, как только немцев собьём, мы за вами заскочим». И правда, только бой затих – вот они идут, волокуши сделали и нас вытащили. К своим вышли аккурат на 23 февраля, а в госпитале-то мне руку и оттяпали по самое плечо из-за гангрены. С тех пор Сашка я больше не видел. Нас, тяжелораненых, эвакуировали за Урал, а летом уже с культёй домой я добрался. Как только оклемался, пошёл дежурить на станцию, да так там и работаю. Должность у нас ответственная: всё-таки однопутка, надо, чтобы встречь по-езда не пустить, а они ведь кажный час туда-сюда шлындают. Да и в подчинении две стрелочницы малограмотные, три раза повторять приходилось, чтобы поняли, когда семафор открывать, куды какую стрелку переводить. Поперву с жезловым сепаратором было трудно управляться: надоть, чтоб сразу и ручку магнето крутить и жезл двигать. По первости трудновато было, а потом пообвык… Он замолчал, возможно, что-то вспоминая, шмыгнул носом, вытер рукавом лицо.- Через месяц я наведался в Ишлю, хотел про Сашка вам всем рассказать, да адресок его воинской почты взять. Домой-то он писал. Только там я никого не встретил, шабры обсказали, что старший Иван тоже на фронте, ты с сестрой подался в город, а мать обыденкой поехала в Белорецк, повезла продукты. Так и не свиделись. Чё вас в город-то понесло? – он поднял взгляд на меня.- Да я же летом сорок первого закончил девятилетку в Тукане, пошёл в ФЗО, а потом работал электриком на 706-м, а сестра Ленка в педучилище поступила. В январе сорок третьего, как только мне стукнуло восемнадцать, тоже ушёл на войну, воевал и на Белорусском и на Украинском фронтах, день Победы встретил в госпитале, а в мирное время стал учительствовать.А Александр воевал у Рокоссовского, писал он, что ещё дважды был ранен, а погиб в Польше. Иван пришёл с фронта весь израненный, в качестве трофея привёз дамский велосипед и осколок в лёгком, часто болел, в 66-м начал харкать кровью. И всё... Детей у него было четверо, все давно выросли и разлетелись кто-куда, один Пётр в городе живёт. У меня тоже двое ребятишек, старший - Александр - сейчас в отпуске, после военного училища служит в Восточной Пруссии в РВСН, уже старлей. А младший учится в Уфе, в авиационном… К охоте меня брат приучил, он уже в шестнадцать любил по лесу побродить, а весной на близлежащие глухариные тока и меня с собой брал: вдвоём-то ночью веселее. А вы как в наши места перебрались? – спросил я Василия Ивановича.- Как, как… Рыба ищет, где глубже, а человек - где лучше. В Двойнишах же глухомань была, а Дуся давлением маялась, в деревне даже фершала завалящего не было. Как младшая отучилась, мы в город и перебрались. Как инвалиду войны, мне квартиру дали. Дуся подлечилась и стала меня опять в деревню сманивать, говорит, задыхаюсь я в городе, давай квартиру дочке оставим, а сами - ближе к лесу. Я в управление дороги сходил, мне Улу-Елгу и предложили. До пензии отработал да так и остались тут насовсем: жить есть где, скотины полно, зять и сын помогают с покосом. А матушку вашу несколько раз в одиночку и с Дусей навещал. Нас, дежурных, в пору отпусков посылали на замену и в Ишлю, и на Сатру, так что обещание своё, данное Сашку, я выполнил. В здешних местах и к охоте приучился, здесь ране глухаря, лося да и медведя хватало, а лес да страсть охотничья до сих пор не отпущают. Как весна придёт, так и сон нейдёт, хочется на ток, послушать на зорьке, как играет этот красавец, да суметь и скрасть его…Василий Иванович поднялся и со словами:- Штой-то я задержался с вами, темно уж на дворе, наверняка Дуся беспокоиться начала, - пошёл к лошади.

На наши предостережения об опасности езды по тёмному лесу, он коротко хмыкнул, забрался на смирно стоявшую лошадь, и, попрощавшись, с напутствием заезжать к ним в гости, тронулся в путь. Однако вскоре из темноты послышался его голос:- Абросимыч! Подь-ка на минутку, дело есть.Я подошел, ориентируясь на звук позванивающих удил, нетерпеливо махающего головой Серка.- Слушай, запамятовал я сказать тебе одну вещь, парень. Ведь мне Сашко рассказал, где у слияния Янаков он нашел перед уходом в армию большой глухариный ток. Токовиков, как он говорил, там тьма-тьмущая. Если есть желание - поищите…И дал мне координаты. - Но! Пошёл! - шумнул он на мерина, и тот, фыркая, зашагал по тропе.

Владимир КАЛМЫКОВ

Фото из открытых источников.