Они приближали великий день

«К концу апреля 1945 года наши войска освободили от фашистских захватчиков почти всю Словакию и вступили на территорию Моравии. В это время на оккупированной территории Чехословакии действовали немецкие войска группы армий «Центр» и «Австрия». Наш гвардейский штурмовой авиаполк входил в состав 1-го Украинского фронта. Взаимодействуя с танковыми армиями, которые прорывались к Праге с севера, мы беспощадно громили отчаянно сопротивлявшихся гитлеровцев.
Я выполнял свой 140-й боевой вылет. Был он очень эффективным, но для меня лично трагичным и последним на войне. Мы, четверка «Илов», вести которую было поручено мне, штурмовали фашистские танки. Сбросив бомбы на цель, мы били по танкам реактивными снарядами, из пушек и пулеметов уничтожали ошалевших от страха, разбегавшихся в панике фашистов.
При отходе от цели нас атаковали 12 истребителей «Фокке-Вульф-190». Используя то, что у нас не было прикрытия, они всей группой навязали нам неравный бой. Мы приняли его. Заговорили крупнокалиберные пулеметы. Горели, падая, фашистские стервятники.
Но и нам было нелегко. Меня атаковали сразу четыре истребителя. На каждой из этих модернизированных машин было по четыре пушки. Шестнадцать пушек одновременно ударили по самолету. Удар пришелся по самым уязвимым местам - маслорадиатору и бензобакам. Самолет загорелся.
На горящей неуправляемой машине я врезался в землю. Удар смягчило крыло, но он был настолько сильным, что я потерял сознание. От верной гибели меня спасли танкисты - вытащили из горящего самолета и отправили в санбат.
Состояние мое оказалось тяжелым, сильно обгорело лицо, я лишился зрения, получил сотрясение мозга. Были повреждены нога, обе руки, позвоночник, сломаны несколько рёбер. В санбате заключили, что я останусь слепым, и отправили во фронтовой госпиталь, а в полку меня считали погибшим. Но молодость брала своё: через три месяца зарубцевались ожоги на лице, а главное -
вернулось зрение.
Чуть оправившись, я сбежал из госпиталя и вернулся в родной полк, но по состоянию здоровья летать не мог и был назначен на должность штурмана дивизии».

Из воспоминаний Александра Афанасьевича Кочеткова, лётчика 33-го гвардейского штурмового авиаполка:
«Мне в качестве летчика-штурмовика довелось участвовать в Берлинской операции. Форсировав Одер, наши передовые стрелковые подразделения заняли несколько плацдармов и закрепились на левом берегу реки. К тому времени развернулись упорные и кровопролитные бои за Зееловские высоты в городе Кюстрин. Они были ключевыми позициями на пути к Берлину. Гитлеровцы держались намертво. Казалось, никакая сила не заставит их отойти назад. Не желая дальнейшего кровопролития с обеих сторон, наше командование предъявило немцам ультиматум о сдаче города без боя. Но он был отклонён. Тогда было решено воздействовать на благоразумие немецких солдат.
Мы получили задание: разбросать листовки и сфотографировать всё происходящее. И вот шестерка «Илов» под командованием командира эскадрильи Н.Н. Никитина и под прикрытием четырех истребителей взяла курс на запад. Пересекли Одер, под нами - Кюстрин. Ведущий по радио подал команду: «Атакуем цель!»
Из-за сильного зенитного огня с земли прицеливание для сбрасывания бомб затруднялось. А у меня ведь, кроме бомб, еще и листовки. Когда же их сбрасывать? Если сброшу раньше - они попадут в реку, а позднее - могу нарушить порядок самолетов в строю «круг над целью», отстану от ведущего.
Я решил увеличить угол пикирования и сбросить листовки с малой высоты. Вдруг перед глазами что-то мелькнуло, я стал всматриваться. Это отвлечение внимания чуть не стоило мне и воздушному стрелку Володе Тихонову жизни.
Едва я успел вывести свой «Ил» из пикирования, как к моей груди приклеилась... листовка. Так вот что было перед глазами! Дорого я заплатил бы за свою оплошность.
Затем еще были боевые вылеты на Кюстрин. И только мощь нашей артиллерии, отвага бойцов завершили ликвидацию вражеского гарнизона и его пленение».

Из воспоминаний Ивана Ивановича Лахмостова, бывшего командира подразделения разведки и связи 2-й гвардейской танковой армии:
«Первого мая 1945 года наше подразделение заняло огневую позицию левее вокзала Александерплац. Всюду гремел бой, чадили горящие здания, пахло пороховым дымом. Пронзительно выли мины, шипели снаряды, земля содрогалась от разрывов, и нас осыпало щебнем и осколками каменной мостовой. Но враг пятился, чувствовалось, что это его последняя агония.
Автоматчики танкового десанта прочесывали дома освобожденного района, и в одном из подвалов Николай Силаев обратил внимание на человека в странной одежде - старомодный сюртук, широкая шляпа. Сюртук топорщился на плотной фигуре.
- Кто такой? - спросил Силаев.
- Я польский актёр, - на ломаном русском языке пояснил человек, - был в плену.
«Актёра» обыскали и обнаружили под сюртуком военный мундир с погонами армейского полковника. Он уже «вышел из игры» и пытался спастись любым путем. Но еще оставались другие.
В угловом здании на одной из улиц в помещении гастронома дверь настежь - входи! Но автоматчики хорошо изучили коварство врага: ни тишина, ни распахнутые двери их не обманули. Тут на помощь пришел танкист. Первым выстрелом из пушки он проломил стену, а после второго внутри взорвались оставленные немцами мины. Теперь путь был открыт, и хотя фашисты отчаянно отстреливались, укрывшись в дальних комнатах, автоматчики быстро ликвидировали засаду.
Всё ближе к центру звучало наше победное: «Ура!» Наконец, стали видны мощные колонны рейхстага. Здесь немцы организовали круговую оборону, используя орудия, танки, минометы, фаустников, автоматчиков -
остатки былой мощи и тех, кому уже нечего было терять. Монументальные здания, окружившие рейхстаг, прикрывали его от нашей артиллерии. А пехота без огневой поддержки орудий пробиться не могла потому, что все подступы были тщательно пристреляны.
В этой обстановке командир орудия гвардии сержант Л. Усатый приказал разобрать пушку и по частям перенести на четвертый этаж разрушенного здания, откуда просматривалась вся оборона противника, расположенного в четырехстах метрах.
Гвардейцы так и сделали. 

Расчет вел прицельный огонь и одну за другой подавлял огневые точки врага. В пробитую артиллеристами брешь немедленно вклинился танковый десант. 30 апреля, в 14 часов 25 минут, над куполом рейхстага взвилось победоносное красное знамя.
В ночь на 2 мая прекратил существование крупнейший бастион фашистов - гарнизон Тиргартена, а к трем часам дня в Берлин пришла долгожданная тишина. Еще дымились кварталы, передвигались войска, стоял резкий запах гари и пороха, но уже молчали орудия, винтовки и минометы. Это была победа».

Из воспоминаний Данила Лаврентьевича Никитина, гвардии майора в отставке:
«Одиннадцать лет своей жизни я отдал армии. Мне посчастливилось войти в логово фашизма -
Берлин. Война подходила к концу, мы чувствовали, что враг был ожесточен, и отчаянно сопротивлялся.
Я служил в корпусе, которым командовал генерал Н.Э. Берзарин. В апреле мы прорвали немецкую оборону южнее плацдарма и неожиданно для врага вышли к Одеру, форсировали его. А от Одера до Берлина - 70 километров.
16 апреля командир корпуса вызвал меня и сказал: «Будем смотреть фейерверк». Я не знал, что будет наступление. И вот «сыграли» «Катюши», потом ударила артиллерия, двинулись танки.
В это время земля дрожала под ногами так, что было трудно стоять, совсем, как на корабле в шторм. Засветились прожекторы. Стало светло как днем. Немцы молчали, и наша пехота пошла вперед.
Наш корпус должен был водрузить знамя Победы. В Берлин мы ворвались одними из первых, но потом на двое суток задержались на Селезском вокзале.
Бои в Берлине были тяжелыми. Каждое окно, каждый угол таили в себе опасность.
По радио объявили: «Победа!» Это был незабываемый день! Потом был парад в Берлине, два полка из нашей дивизии приняли в нем участие».
Подготовил Андрей ТКАЧЁВ.