Солнышко в окошке

В этой службе работают исключительно женщины. Я нахожу Раушанию Миндигулову в аптеке. Вообще-то, мы договорились встретиться на площади, но я, извините, опоздал.
В аптеке Раушанию знают. А как иначе! Она здесь бывает по нескольку раз в день, приходит за лекарствами для своих подопечных, которых у неё много. Это пожилые люди, они нуждаются в социальной помощи.
У Раушании стремительная походка. Едва за ней поспеваю. Заходим в небольшой магазинчик, покупаем стиральный порошок и ещё что-то. В супермаркете берем замороженную овощную смесь, хлеб и подсолнечное масло.
Я несу две наполненные сумки и примерно оцениваю вес содержимого:
- Килограммов семь, не меньше.
- Может быть, - протягивает она равнодушно и, спохватившись:
- Ой, давайте я сама понесу! Я же на работе.
Сумки я ей не отдаю.

У Галины Александровны дома много икон. Она человек верующий, поэтому все невзгоды преодолевает стойко. По комнате женщина передвигается с помощью инвалидной коляски.
- Сажусь в неё и еду на кухню. Около двери останавливаюсь, встаю и с помощью табуретки добираюсь до плиты. Готовлю, ставлю кастрюлю в тазик, сажусь в коляску и еду обратно. А тазик тащу за собой с помощью вот этой палки, - она показывает в угол комнаты, где стоит трость с крюком на конце.
Раушания раскладывает продукты и лекарства и протягивает ей что-то вроде расчески:
- Массажёр, как заказывали.
- Это не для меня, а для моей Матрёши! - Галина Александровна крутит в руках покупку.
Матрёша - это кошка. Она смотрит на меня неласково, сидя на кровати рядом с хозяйкой.
Раушания для Галины Александровны - как солнышко в окошке. Эта небольшая квартира мгновенно наполняется праздником при появлении соцработника. Преображается даже сердитая Матрёша: стоит только Раушании появиться на пороге, как в её серо-зеленых глазах вспыхивает заметный огонек радости.

Следующий адрес - на самой окраине города. По пути опять заходим в супермаркет, покупаем квашеную капусту и маринованные помидоры. Раушания в магазинах чувствует себя как рыба в воде. Она знает, что на какой полке лежит. Её не проведешь! Соцработник давно изучила все хитрости маркетинга, когда товары раскладываются так, чтобы в глаза бросались ценники с большими суммами.
Выходим на крыльцо, я прошу Раушанию разрешения сфотографировать её. Она соглашается сразу, и меня это, признаюсь, несколько удивляет:
- Впервые встречаю женщину, которая перед тем, как сфотографироваться, не лезет за косметичкой, - говорю ей.
- Никогда не пользуюсь косметикой, - отвечает она, тихо светя своей грустной улыбкой.
Предлагаю ехать на такси, Раушанию это смущает. Но я настаиваю, и мы идём к стоянке машин. При этом она постоянно пытается забрать у меня из рук хозяйственную сумку:
- Это же моя работа!

Раушания - стопроцентная башкирочка: добрая, кроткая, трудолюбивая. Она родилась в Бурзяне, в многодетной семье. У нее шесть братьев и сестра. Один из братьев служит в армии по контракту, поэтому Раушания боится смотреть новости последних дней, где стало часто звучать слово «война»...
Таксист попадается ушлый. Он называет цену поездки.
- 250 рублей?! - почти вскрикиваю я и вовремя спохватываюсь, ведь на заднем сиденье сидит Раушания, и я не хочу чувствовать себя так, будто пригласил девушку в ресторан, а денег, чтобы заплатить за десерт, у меня не осталось.
Едем.
Небольшой дом на краю коллективного сада. Здесь живет старушка, которая любит квашеную капусту. Она встречает Раушанию упрёком, дескать, не дождёшься тебя!
Бабушке уже за восемьдесят, и она плохо ходит. В ее жилище - старая печь, старый диван, дрова, сложенные в одном из углов, и жуткий запах, который умеют оставлять коты. Времени в этом доме нет: оно остановилось вместе со старыми часами.
С лица Раушании по-прежнему не сходит улыбка. Она достает квашеную капусту, помидоры и лекарства. Я заступаюсь за соцработника:
- Мы к вам с другого конца города ехали.
- А???
- Она плохо слышит, - говорит Раушания.
Меняю тему:
- Сколько у вас кошек? - кричу я в ухо старушке.
Кошки повсюду: на диване, на подоконнике, на печке, на столе.
- Двенадцать, - отвечает старушка, и по ее лицу мгновенно проскальзывает радостная волна, правда, также быстро угасая.
Она почему-то совершенно не удивляется моему приходу.
- Я из газеты. Пишу о работе социальной службы на дому...
- А?
И через секунду, показывая на одну из кошек:
- Они меня лечат! - старушка прижимает ладонь к груди.
В углу стоит старенький телевизор.
- Работает? - кричу я хозяйке.
Она машет рукой и говорит, что там, в ящике, одна болтовня и блудовство. Причем последнее слово произносится в народном исполнении. Категорически с ней соглашаюсь, и старушка тут же одаривает меня симпатией. Она рассказывает, что рано потеряла родителей, воспитывалась в детском доме, а потом её забрал к себе брат, вернувшись с фронта. В своей жизни она много работала и много плакала. Это главное, что запомнилось.
- Конец приходит, - протягивает она всухую, слёз у нее давно нет.
Зато они появляются у меня. От невыносимого кошачьего запаха.
Раушания заполняет какие-то бумажки, и потом мы прощаемся со старушкой.
Оказывается, у этой бабули есть дети. И они живут в далеком и большом городе. Говорят, хорошо живут.

Отсюда пешком идём в другой микрорайон. Далеко. Пробираемся узкими тропками, сокращая путь. Раушания знает все дорожки, которые едва заметны из-за выпавшего снега. По пути заглядываем в два магазинчика, покупаем хлеб, молоко, яйца и прочие продукты по списку, который держит в руках Раушания.
- Я стажёр, - объясняю я продавщице, ловя на себе заинтересованный взгляд.
Ей в диковинку, что Раушания сегодня явилась в сопровождении грузного дяденьки, который едва дышит (надо бросать курить). Идём дальше. Раушания порхает, как пушинка, легко преодолевая пригорки. И через каждые сто метров оборачивается ко мне, слыша моё громкое сопение:
- Ой, ну отдайте же мне сумки!

Гузель-апай встречает нас, сидя на кровати. Передвигаться по дому ей сложно: дает о себе знать старая травма позвоночника.
Женщина делится с нами радостью: ей недавно отремонтировали телевизор, и теперь она смотрит российские сериалы. Гузель-апай перебрасывается фразами с Раушанией, которая заполняет необходимые документы. Писать соцработнику приходится не меньше, чем ходить. Отчетность строжайшая! За каждую истраченную копейку...
- Она у нас хорошая, - говорит женщина, глядя на Раушанию.
Гузель-апай мечтает купить смартфон, чтобы освоить интернет. Но за самый недорогой аппарат придется выложить две трети пенсии.

Флюра-инэй чистит снег около своего дома. Раушания тут же забирает у нее лопату, освобождая от заносов дорожку. Старушка рада гостям: она живет одна, мужа похоронила восемь лет назад, детей бог не дал. Рассказывает, что всю жизнь работала калильщицей, а теперь страшно болят ноги. Хорошо, что есть Раушания, которая приносит продукты.
Заходим в дом. В глаза бросается современный планшет, лежащий на столе. Флюре-инэй уже за восемьдесят, но она сумела освоить эту технику. Теперь все коммунальные платежи проводит через онлайн-систему.
- Она единственная на моем участке, кто продукты оплачивает банковской картой, - говорит Раушания.
В соседней комнате бабушки Флюры стоит компьютер.
- Я по скайпу разговариваю с племянницей, - рассказывает хозяйка дома. - Она живет в Израиле, а ее дочь - в Ирландии.
Среди ее родственников есть украинцы, татары, башкиры, русские, мордва.
- Дружба народов! - смеется она.

Устали? - спрашивает меня Раушания. - Может, вам лучше домой?
Мы опять долго петляем по улицам частного сектора.
- Потерплю, - отвечаю я, пытаясь сориентироваться в пространстве.
Всю жизнь живу в Белорецке, но в этом курмыше я впервые. У нас еще три адреса, где необходимо побывать до обеда.
Кстати!
- А как вы обедаете? У вас есть перерыв? - спрашиваю Раушанию.
Она говорит, что зачастую обходится пирожком, купленным где-нибудь по пути.
Подходим к старому бараку. Здесь в одной из комнат живет Хатима-инэй. Полы у нее холодные, туалет на улице, воды нет. Она перенесла семь операций и теперь редко выходит из дома. Мы с вёдрами идем к ближайшей колонке. Хатима-инэй смотрит на нас в окошко.
Наполнив вёдра водой, несу их в сторону барака.
- Я сама! - бежит за мной Раушания.
Вот ведь настырная!..
На улице яркое солнышко, оно слепит глаза, и я чуть не падаю с полными вёдрами, балансируя по тропинке. Раушания забегает в ближайший магазин.
Через полчаса мы прибываем по очередному адресу. Опять берём вёдра и идём за водой. Колонка на далеком пригорке. Мне опять приходится бороться с Раушанией, которая пытается отобрать у меня наполненные вёдра.
Я уже вспотел так, как будто хорошо посидел в парилке.
- Можно спросить, сколько вам платят за такую работу? – пыхтя, интересуюсь у Раушании.
- Сейчас неплохо, - отвечает она. – Но желающих работать в нашей системе немного.

Последний адрес. Засыпанный снегом домик возле кладбища. Здесь живёт женщина по имени Ляля. Она с детства инвалид. У нее есть любимая кошка и смартфон… Хорошо, что колонка под боком: мы быстро приносим воду и по просьбе хозяйки наполняем расширитель системы отопления.
Раушания моет полы.
- Помочь? – спрашиваю её вполне искренне.
- Ага, сейчас! – вскрикивает она и смеётся.
Ляля тоже улыбается... Она очень милая, эта Ляля! Ей от силы тридцать пять, не больше. Она сидит на кровати и смотрит на меня ласково. Ждёт, что я буду задавать вопросы. А я не знаю, о чём спрашивать! Я жутко устал. С Раушанией мы ходим по адресам уже пять часов.
- Главное - не отчаиваться! - зачем-то говорю я Ляле.
- Это правильно, - протягивает она тихо.
И также тихо добавляет:
- Надо просто жить и жить.

Мы приезжаем в город. Прощаюсь с Раушанией Миндигуловой. У нее впереди еще несколько адресов: нужно покормить двух дедушек, прикованных к постели, и одну женщину, которая тоже по болезни не встает с кровати.
- Сколько мы сегодня отмотали? – спрашиваю её.
Она задумывается. Потом говорит, что однажды с помощью специальной программы измерила путь, который прошла за день. Получилось двадцать километров.
- Я где-то читала, что ходьба прибавляет годы жизни, - говорит Раушания напоследок. - Значит, социальные работники должны быть бессмертными.

Игорь Калугин. Фото автора.