Чтение для души автора-фронтовика

После смерти Игоря Павловича в 2017 году туканская библиотека  ежегодно организует Максимовские чтения. С 2020 года они стали проводиться в виде  литературной акции и в онлайн-формате. Участники могут выбрать рассказ или отрывок из любимых произведений автора, записать  видео, где читают его, выставить на страничках в «Одноклассниках» - «Туканская библиотека» или в «ВКонтакте» - «Библиотека с. Тукан». 
Отмечу, что это не конкурс, а чтение для души! Рассказы Игоря Максимова определяют характер самого писателя: его наблюдательность, несуетность, лёгкое чувство юмора и трудолюбие. Его проза дорога и близка нам, его землякам, тем, что автор описал деревенскую жизнь с её каждодневным трудом и редкими праздниками; людей, живущих среди природы и как бы растворившихся в ней; нашу природу, замечая её неброскую красоту. В героях его рассказов мы узнаём себя и своих знакомых, из которых, к сожалению, уже многих нет в живых, но они продолжают жить на страницах книг Игоря Максимова. 
Круг участников Максимовских чтений с каждым годом расширяется. Через  соцсети присоединяются почитатели творчества Игоря Павловича не только из Башкортостана, но и других регионов страны.  Конечно, организаторы чтений обращаются в первую очередь к землякам, ученикам писателя, которые разлетелись по всей нашей огромной стране. Они откликаются, всегда рады вспомнить Игоря Павловича и поучаствовать. Все награждаются дипломами. 
Тема нынешних чтений: «Игорь Максимов. Писатель. Учитель. Патриот». 

В этом году 19 мая библиотека  провела  вечер воспоминаний «Наш земляк Игорь Максимов» в форме прямой трансляции на платформе  «PRO.Культура.РФ».  Мы вместе прошли по его жизненному пути, посмотрев биографический  фильм «История одной судьбы».
Своими воспоминаниями об Игоре Павловиче поделилась  уроженка Ермотаево Флюра Бикмухаметова (сейчас она живёт в Иглино). Нелегкая юность этой женщины описана Игорем Максимовым в повести «Зелёная тетрадь».
Отметим, что Игорь Павлович любил школу и как ученик, и как учитель. Для него школа была вторым домом. Трудовой стаж педагога - более 40 лет, он доносил красоту  русского языка и литературы детям в средней школе, а взрослым - в вечерней. Будучи уже на пенсии,  был частым и желанным  гостем  в школе. 
Учителя волновало всё, что связано с малой родиной, с местом, где он жил и работал. Из-под его пера выходили не просто короткие рассказы, а зарисовки деревенской жизни, крестьянского быта, прочувствованные и пережитые автором со своими героями, его земляками. Поэтому они и получались особенными, проникновенными, берущими за душу. На вечере земляки-ермотаевцы - Минисур Горбатова и Надежда Копытова - прочли отрывки из его произведений.

Также  к юбилею писателя  библиотека совместно со школой села Тукан провели онлайн-викторину, чтобы воспитывать у подрастающего поколения патриотизм и уважение к историческому прошлому России через приобщение к творческому наследию писателя-земляка, а также для повышения читательской культуры людей, мотивируя к изучению произведений местных авторов.
В библиотеке села Тукан работают над сохранением творческого наследия Игоря Павловича, организовав  музейный уголок,  в котором представлены документы, фотоматериалы, рукописи, личные вещи Игоря Максимова.  Музейный уголок всегда привлекает внимание посетителей библиотеки. 

В архивных документах музейного уголка туканской библиотеки нашлась пожелтевшая  от времени и истертая по сгибам газетная вырезка с очерком Игоря Максимова «Человек из окопного братства». Он был написан 45 лет назад, 8 октября 1981 года, напечатан в газете «Урал» (тогда газета выходила на русском языке).  
В предисловии написано: «Автор многочисленных самобытных по содержанию и языку рассказов и очерков, публикуемых в газетах «Урал» и «Белорецкий рабочий», учитель из Тукана Игорь Павлович Максимов – участник Великой Отечественной войны. Вот почему ему так близка военно-патриотическая тема. Он считает за честь тепло и проникновенно рассказать о  тех, кто сложил голову за Отечество и кто вернулся живым, о старых солдатах».
Главным героем очерка стал Пётр Николаевич Козлов (1916-1991 гг.) – житель Зигазы, участник войны, коллега автора. Пётр Николаевич преподавал в школе разные предметы, они часто с Игорем Павловичем пересекались на районных педсоветах и по работе. 
Связывала их общая память о войне, им было о чём поговорить и что вспомнить.
С 1938-го по 1942 год Пётр Козлов директорстововал в Зигазинской школе. Потом был призван на фронт, окончил ускоренные курсы фельдшеров, воевал на разных фронтах: Западном, 3-м Белорусском, 
1-м Украинском, окончил войну лейтенантом медицинской службы. Награждён орденом Красной Звезды, медалями «За освобождение Праги», «За взятие Берлина».

Фото из архива библиотеки.

Человек из окопного братства

Прошлой осенью случайно увиделся с Петром Николаевичем Козловым из Зигазы.  В тесном вагончике, битком набитом пассажирами, он протянул мне руку:
 - Был на встрече с однополчанами в Вильнюсе. С женой. Вот возвращаемся. 
- Как прошла?
- На высшем уровне.
Тогда в спешке и сутолоке поговорить так и не пришлось. Условились встретиться (и побыстрее), но миновала осень, прошла зима, пока я, наконец, собрался к Петру Николаевичу. Переночую, думаю, у него, побеседуем, управлюсь с делами, а там и домой.  
Вечером мотриса (самоходный вагончик) подкатила к зигазинскому тарному складу.  Багровый дым клубился над олешником в пойме реки, тяжело поднимался, полз вверх, заволакивая склон горы Малиновой. Горел «вечный огонь» - жгли отходы:  срезки, нестандартные дощечки, опилки. Сердце сжимается, когда видишь, как всё это добро летит с транспортёра в огонь. И сколько лет уже полыхает этот огонь. 
Залитый голубым светом  цех дрожал, как живой. Пришелепывая, захлебываясь, мотались пилорамы, где-то, как выстрел, хлопали доски, гремели бревна, скрипели лебедки. Всё двигалось, тряслось, спешило. Один погрузочный кран  в стороне  медленно, точно железный паук, передвигался с пачками досок и бревен. 
Через лужи талой воды по ноздреватому грязному  льду,  через глубокие колеи, продавленные лесовозами, и крошево брёвен пробираюсь на Школьную улицу. 
- Где тут живет Козлов Пётр Николаевич?
Встречный останавливается, что-то смекая.
- Козлов. Козлов? А… Чурдыпкины… Вон дом под тополями, окошки светятся. 
По раскисшей глине,  меж серых заборов и огородов с наметанными кучками навоза пробираюсь до ворот.  В окнах светло.  За белыми узорчатыми  шторками мелькает красивая женская голова. И только дотронулся до щеколды - два пса залаяли, встали на дыбы, лапают воздух..
«Вот если такой сорвется…» – подумал я, закрывая калитку, но вышел паренек. 
- Не бойтесь!  - и повел меня в дом. 
Всё стихло.
- Что это, Пётр Николаевич, - стягивая с себя фуфайку, спросил я, - встретился мне человек, спрашиваю про вас, а он вроде бы и растерялся, назвал Чурдыпкиных, а указал на ваш дом?
- А здесь у нас у многих двойные фамилии: по-уличному и так.  Спросите, к примеру, Самсоновых, не каждый скажет, а спросите Перехлёстовых – пожалуйста.  И назовут, и дом укажут. Но это заведение уже отпадает, двойные фамилии. А раньше – будь  ты  хоть семи пядей во лбу, хоть генерал, а ноги твои пусть в полнейшем порядке, но если уж ты родился в роду Перехлёстовых, то так и умрешь, потому что и отец, и дед идут  от какого-нибудь прадеда, а тот, может быть, еще  с той  германской пришел на костылях. И так его заплели там, что левая нога - на правой стороне, а правая - на левой. И стали те Самсоновы – Перехлёстовы, по-уличному. И пусть бы и нашелся такой знаменитый врач, как наш Ларионов, и расплел ему ноги – всё равно остался бы он Перехлёстовым!
- Ну а вы-то как в Чурдыпкины угодили?
- Очень просто: приехал на завод, ребят назначили учить. Никто меня здесь не знает. Потом… Потом познакомился с Ольгой Яковлевной Максимовой, женился и стал Чурдыпкин зять. Так и пошло.  И скажи, какая история недавно получилась. Собрались, значит, в Вильнюсе фронтовики-однополчане, - он передохнул, набрал побольше воздуха, - 
собрались фронтовики третьей  гвардейской Витебской  Хинганской  Краснознаменной, - опять передохнул, - орденов Суворова, Кутузова дивизии резерва  Главного командования. И повели нас в казармы показывать, как живут сейчас солдаты, как служат.
- Ну и как? 
- Не как мы, ясно. Где они умываются, там в стене пять розеток, электробритвы, брейся хоть пол-отделения  сразу…. Да… Прогуливаемся, беседуем, гляжу через площадь: вроде наш начальник разведки. Он и не он: походка его - 
узнаю, а борода, как у козла.  Он ко мне, поздоровались. 
– Козлов?
 - Так точно.
А у нас было два Козловых. Он этак поглядел на меня, отпрянул и как из пулемета: 
- Чурдыпкин зять Максимов Козлов Пётр Николаевич оглы Салават Юлаев!
И тут я его признал. Он, мол, самый. И сказать не могу, комок в горле.
Расцеловались!
- А как же вы еще и оглы Салават Юлаев стали? 
- А это так у нас в национальных республиках для важности прибавляют. А я из Башкирии. Салавата все знают, народ у нас – герой, а если уж хочешь уважить героя, имя его полное назвать, так потрудись и выговорить. 
И опять, как Мефистофель, улыбается и ехидно, и добродушно, и с хитрецой.
Мы сидим в чистенькой уютной кухне. Русская печка, как лебедь, пахнет топлеными сливками, шумит самовар. Ольга Яковлевна всё чего-то пристраивает: вот и халва, вот сметана, черничное варенье, попробуйте булочки… И конца краю нет этим «вот, вот, вот».
Давно мы знакомы, а встречаемся редко. Воевали рядом: он - на втором Украинском, а я – на третьем. Всё забываю спросить, где он был, как под Веной соединились эти фронты. Войска двигались по полям, через сады, пашни, парки, обтекали деревни. Шли машины, пушки. Вот что запомнилось: рядом с солдатами, что везли пулеметы, несли скатки, боевое снаряжение, бежали  в панике звери:  благородные олени, косули. Они испуганно озирались – кругом были люди. Кто-то выстрелил. И что тут поднялось! Зашумели, встревожились и, наверное, не потому, что кого-то могла убить шальная пуля, а потому, что бежала рядом красота, сама жизнь. И все почувствовали – уже недалёк конец. 
Пока я думал, Пётр Николаевич достал карточки, письма, записные тетрадки, альбомы.
- Такими ли мы были? – спроси скорее себя. –  Это  теперь мы угомонились, уездились. А раньше? Ведь ни один концерт, ни одна постановка без нас не обходились. И жена, и я  любили самодеятельность, петь, плясать. Я и сейчас на любом инструменте сыграю. 
Он достает балалайку и тихо так, с интервалами на 3 /4 (так, кажется, говорят) тренькает, подпевая: «Купи, тятенька, ботиночки на легоньком ходу, чтобы дома не слыхали, как с гуляньица приду».
- Люблю балалайку! Как-то приехал к нам прокурор (не то лекцию делать), собрались в клубе, я заиграл. И сам прокурор плясал под мою балалайку!
Потом он достал аккордеон.  И оттого, что играл и пел старик, лысый, с морщинами, лицо его лучилось, и жена его, глядя на мужа, вся светилась белым светом, было вдвойне радостно.  

Из дневника Петра Николаевича  Козлова: «Лида взяла у Ганеева двухрядку и попросила меня сыграть «улочную». Народу на остановке собралось много. Ждали мотрису. Я играл, а Люся с Лидой пели: «Говорят, суда горят, горят дубовы лодочки. Я вовеки не забуду милого походочки». 
Я видел, как люди с удовольствием слушали нас. Мне предстояло ехать в Вильнюс на встречу с ветеранами.  Каковы-то они теперь? Узнаю ли я их?
Уехал с тоской».

Он очень разнообразный, неуловимый какой-то, этот  Пётр Николаевич Козлов. Я знаю уже, что многое останется «за кадром», так и уйдет с ним, как уходит при нём, при нас.
Стояли мы тогда во дворике, а он такую историйку рассказал: заговорили о войне, о благодарностях, о тех листках на серой газетной бумаге, что подписывались именем Главнокомандующего. Они у меня хранились. В рамку даже вставил. А потом, как праздничная уборка началась, наши молодые вынули  из-под стекла, сверток вынесли во двор вместе с рухлядью, а его – гляжу потом – собака дерет, играя. 
- А рамки куда?
- В них артистов вставили. Косматых, молодых. Молодым ведь это интересно. А я думаю, надо хоть малые записки оставить о старом солдате. Артисты еще будут. 

Пятерых вырастили супруги Козловы. Четверо живы. Разъехались. Только женатый сын живет семьей с родителями. Сноха в больнице работает, бабушка, дед - с внучатами и по хозяйству. Пётр Николаевич как утро – за лопату, за метлу, да за вилы.  Две коровы, овцы, поросёнок – надо почистить, накормить, напоить (а у самого всегда пузырек с валидолом в кармане). Не может, не сидится. Живут вместе какой уже год. 
Уважение друг к другу, мудрость хозяина, бабушкина доброта и заботливость, терпимость молодых, уступчивость каждого - всё это крепит семью, а не просто семейку, а полную семью в три поколения. Ведь Маркс еще опирался в политэкономии на Адама Смита, который, рассчитывая земельную ренту, считал семью полной, если она состоит из трёх, именно из трёх поколений.
Интересно всё у этих Козловых: дома ходят на цыпочках, неслышно, тихо, чтобы не помешать. Часы круглые, большие, уютные (подарок хозяину от учителей) тоже отстукивают покойно, по-семейному.
И ютятся все шестеро на 24-25 квадратных метрах.
Ольга Яковлевна – «маманя», дед – «папаня». По-старинному живут, «не мудрствуя лукаво», в тесноте, не в обиде. 
- У нас и хор в Зигазе был, - вспоминает Ольга Яковлевна. – На смотрах участвовали, выступали и в районе, и в республике. Грамоты, карточки. Вот в Уфе. Это – в саду Матросова. Это – на эстраде. К каждому большому празднику постановки ставили: «Платон Кречет», «Власть тьмы», «Гроза», «Ревизор». После войны поставили «Шестеро любимых», «Лизу Огонькову», «Любовь Яровую». Притихает жизнь, смотришь - опять сборы, репетиции. Все молодые, веселые. Как-то хотелось самим играть, петь, веселить и веселиться: «Сегодня силами драмкружка показали спектакль «Женитьба» Гоголя, роли исполняют Козлов Пётр Николаевич, Ильичёв Николай Антонович». Этот туканский, тоже участник войны. Придешь в клуб – народу пушкой не пробьешь.
- Николай Антонович в прошлом году кончал, - говорю я. – Встретился весной как-то с дочерью, как, мол, он? «На кислороде держится», - и пошла, голову книзу. 
Красное Знамя (орден) имел, сколько лет клубом в Зигазе и в Тукане заведовал. Бывший танкист…
- Да, - вздохнул Пётр Николаевич, - почудили мы с ним. В газете как-то рассказ нашли. Муж всё вешался, жену свою пугал, а его снимали. Мы из рассказа пьесу сделали, а мужа этого самого мне играть досталось.
- Сначала всё ладно шло. Раз, другой, - говорит Ольга Яковлевна, - потом, не помню уж где, в Авзяне ли, на Таре ли, смотрю, а у него губы посинели. Давай быстрей снимать. Отцепили, насилу откачали.
- После я петлю такую придумал, как вешалку сзади, веревку под мышки пропустят, через вешалку - и на блок. Сзади - помощник. Махну рукой, он ящик выбивает и держит меня. Язык на сторону, глаза закачу, руки выверну – эффект! Бабы охают, девчата из рядов убегали. Я и сейчас не прочь сыграть, но глаза уже не те, да и суфлера не слышу.
Я перебираю его фронтовые документы. Письма. Вот из записной книжки: «Самое главное – быть в жизни Человеком». Думаю: его или не его? Неважно. Оно прошло через его сердце. Он принял эту истину к исполнению всей своей жизнью. Такие понятия, как фронтовая дружба, окопное братство, боевая семья однополчан – самое дорогое в жизни солдата. 
Он с гордостью рассказывает о сыне. В почетном месте служил – в Брестской крепости. Благодарности командования. Письма, а это – ему пишут, Петру Николаевичу, друзья-фронтовики. «Я думаю, вы меня помните? Не  один раз   ходили вместе в бой. Вели беседы… Только я не думал, что вы есть. Я знал другое: вас нет. А теперь знаю, вы живы. Крепко обнимаю. До встречи! Соломин И.И. (из Сибири)». 

Ещё больше новостей – на нашем канале. Читайте нас в MAX